1. Pelmeni
2. Quality Vodka (and vodka-drinkers)
3. Noodles, egg noodles, instant noodles
4. Viola soft cheese (drives me crazy)
5. Hoegaarden or any other Weißbier, Porter beer (not Stout!), Strongbow cider
6. Proper pickled herring
7. Heinz’s Tomato Ketchup (fucking Polimark mafia!)
8. Proper dark rye bread
9. Beef Stroganoff
10. Hip-hop/Turntablism oriented club

Блоги — хуйня

Интересная дискуссия вот тут.  Юзер dolboeb порадовал реально умными комментариями и схожестью некоторых реакций с моими собственными. Например, вот под этой цитатой

Я тоже был сильно удручен степенью потери человеческого лица некоторыми комментаторами в блогах, тем, как люди писали какие-то вещи чудовищные и немыслимые, и с каким остервенением, упорством и настойчивостью.

я готов подписаться.

Впрочем, Носик сказал еще две интересные вещи: 1) Во время давешней короткой войны блоги практически не были источником первичной информации; 2) Немалая часть совково-гебешных геополитических текстов, появлявшихся по всему ЖЖ (в том числе, скажу я вам, и в комментах к моим постам), — это продукция пиар-индустрии, которая активно действует в блогах.

Носику грустно по этим двум причинам. Потому что Носик — интернет-деятель, всячески пропагандирующий идею блогов как альтернативы традиционным СМИ.

А мне не грустно, потому что я блоггер-любитель, зато печатный профессионал. На мой взгляд, то, что можно было наблюдать в ЖЖ во время войны, то, о чем сказал Носик, — это убедительное подтверждение гипотезы о том, что блоги НЕ КОНКУРЕНТЫ профессиональным СМИ. Даже таким архаичным, как бумажные газеты и журналы.

Вы видели — самые яркие свидетельства очевидцев конфликта были не в блогах, а в газетах. Даже посты журналистов, которые наблюдали войну, были лишь дополнением к тому материалу, который они передавали как профессионалы. Ну и к тому же эти люди просто не стали бы очевдицами, если бы их традиционное СМИ не отправило их в командировку. Блоги проявили себя в первую очередь как то, чем они являются и будут являться, пока слово “профессионализм” не превратилось окончательно в пустой звук, — площадкой для эмоционального базара, вербального пердежа и пережевывания информации, доставленной публике ЖУРНАЛИСТАМИ.

А на такой площадке, естественно, как не развиваться пиар-индустрии: речь же идет о МНЕНИЯХ, которые, как известно, как анальные отверстия. И о формировании МНЕНИЙ, как будто их без формирования недостаточно. И вот в этом месте социальная функция профессиональной журналистики — честно информировать, чтоб думали сами — становится особенно очевидной. Пропаганду в газете и по телевизору всегда понятно, кто делает. При желании можно выяснить конкретно, какой именно редактор — трусливое говно или карьерист. Лица изрыгающих пиар видны на экране, подписи легко читаемы на газетной полосе. В ЖЖ поди пойми, кто есть кто и кто кому платит. Я лично знаю многих из своих френдов, — коллеги они, — и парочка удивила нежеланием думать, а не просто принимать на веру официальную линию. Но я не знаю лично авторов самых ароматных комментариев про то, как надо любить родину и какие у нее национальные интересы. Подозреваю, что некоторые из них принадлежат к индустрии, о которой сказал Носик, и что мой скромный ЖЖ интересует этих ребят, потому что он есть в каком-то списке. (Теперь уже не очень понимаю, что делать, чтобы из него выпасть). Как они искажают эту самую “блогосферу” — послушайте профессионального вебдванольщика Носика. Ну или Кашина, на худой конец. Газету так хрен исказишь, если только редактор не готов отвечать за это своей репутацией.

Конкуренты? Ха! Не отросло еще одно место. http://bearshitsky.livejournal.com/64266.html

Сначала подумалось, что если предположить, что блоги наделят той же степенью ответсвенности в нормативном и правовом плане, как и остальные традиционные СМИ (допустим, кэш яндекса станет доказательством в суде), то ситуация может перемениться.

Но ведь все равно репутацию, сравнимую с печатным или иным СМИ ни один блоггер себе никогда не сколотит, так как ни один блоггер не может в пределах одной недели побывать в разнах точках земного шара и обладать знаниями из разных сфер деятельности чтобы доставлять качественные репорты. Таким образом очень забавно попал впросак другой, поехав 7-го в детдом.

Носик пишет Бершидскому в ответ, что “событий, способных повысить пошатнувшийся в нынешнем тысячелетии авторитет бумажных изданий, в эти дни тоже не произошло“, но это не значит что они не могут произойти, и тем более на значит что авторитет блогов может как-то состязаться с традиционными СМИ. Примерно почему я написал выше.

Некоторый интерес представляют ресурсы mixed content типа ireport, но при том, как оснащен и оперативен был сайт CNN (тему объективности вынесем за скобки), состязания опять-таки не получается, так как у CNN за плечами огромный бренд.

Так что не отросло и не отростет по видимому.

P.S. Сначала хотел ответить на комментарий Козырева у Носика, но там отключен openID. Потом у Бершидского – тоже самое. Вот тебе и блоги. Надеюсь что хотя бы работает trackback.

Александр Солженицин – Гарвардская речь

в PDF для удобного чтения [71 Kb]

Alexander Solzhenitsyn – World Split Apart, Commencement Address Delivered At Harvard University

in PDF for easy reading [78 Kb]

Global Trend Review/VICE magazine

Русскому философу В.С.Соловьеву принадлежит определение смысла любви как «оправдания и спасения индивидуальности через жертву эгоизма». Эта формулировка заслуживает внимания: через подавление эгоизма спасается индивидуальность. Для сознания, не выходящего за рамки житейского опыта, это кажется парадоксальным: эгоизм для такого сознания и есть утверждение индивидуальности. Формулировка Соловьева несравненно тоньше по своему внутреннему содержанию. Эгоизм, строго говоря, не есть отстаивание Я как такового; но отстаивание Я в противовес и вопреки Ты. Эгоизм характеризует позицию, в соответствии с которой при противоречии «моего» интереса и «чужого» интереса надо всегда отдавать предпочтение «моему» интересу. Индивидуализм же как принцип характеризует позицию, согласно которой индивид принимает решения, исходя из своего мнения, из своего понимания ситуации, а не ориентируясь на группу, коллектив. Любовь понимается Соловьевым как такое отношение между двумя, при котором: а) это отношение одного к другому представляет собой полный и постоянный обмен; б) благодаря этому отношению и посредством его один может вполне утверждаться в другом; в) это отношение построено на взаимодействии и общении; г) оно носит непременно взаимный характер. Благодаря таким взаимоотношениям, говорит Соловьев, по-своему развивая рассказанный у Платона миф о перволюдях, создается новый человек и действительно осуществляется истинно человеческая индивидуальность. В любви как половом отношении эмпирические мужчина и женщина соединяются в одной абсолютно идеальной личности; за другим признается безусловное значение, благодаря этому именно в любви другой мысленно переносится в сферу Божества. Отсюда Соловьев делал вывод о том, что в любви происходит избавление от неизбежности индивидуальной смерти. /// (с) Энциклопедия “Кругосвет”

Однофамилец Владимира Соловьева, мой товарищ Анатолий Соловьев, пару месяцев назад сказал мне о любви абсолютно тоже самое – “обретая независимость теряешь свободу”, из-за чего у меня опять началось падение в мыслительный штопор. Ведь несмотря на столь разительно точное определение любви у обоих, это, к сожалению, не объяет первопричы этого чувства.

Максимально близко к определению любви с точки зрения Метафизики Качества подошел Шопенгауэр в своем эссе “Метафизика половой любви”. Собственно, “гений рода” по Шопенгауэру есть ничто иное, как биологическое качество. Удивительно, что Шопенгауэр хирургически точно отделяет его от социального. А всю поэзию, подтверждающую обоих, у Маяковского легко можно найти.

А. ШОПЕНГАУЭР

МЕТАФИЗИКА ПОЛОВОЙ ЛЮБВИ

Этот текст в PDF для удобного чтения [105 Kb]

This text in PDF for easy reading [123 Kb]

…То, что в основе всякой половой любви лежит инстинкт, направленный исключительно на будущее дитя, – это станет для нас вполне несомненным, если подвергнуть его, названный инстинкт, более точному анализу, который поэтому неминуемо и предстоит нам.

Прежде всего надо заметить, что мужчина по своей природе обнаруживает склонность к непостоянству в любви, а женщина – к постоянству. Любовь мужчины заметно слабеет с того момента, когда она получит себе удовлетворение: почти всякая другая женщина для него более привлекательна, чем та, которою он уже обладает, и он жаждет перемены; любовь женщины, наоборот, именно с этого момента возрастает. Это – результат целей, которые ставит себе природа: она заинтересована в сохранении, а потому и в возможно большем размножении всякого данного рода существ. В самом деле: мужчина легко может произвести на свет больше ста детей в год, если к его услугам будет столько же женщин; напротив того, женщина, сколько бы мужчин она ни знала, все-таки может произвести на свет только одно дитя в год (я не говорю здесь о двойнях). Вот почему он всегда засматривается на других женщин, она же сильно привязывается к одному, ибо природа инстинктивно и без всякой рефлексии побуждает ее заботиться о кормильце и защитнике будущего потомства. И оттого супружеская верность имеет у мужчины характер искусственный, а у женщины – естественный, и таким образом, прелюбодеяние женщины как в объективном отношении, по своим последствиям, так и в субъективном отношении, по своей противоестественности, гораздо непростительнее, чем прелюбодеяние мужчины.

Но чтобы не быть голословным и вполне убедиться в том, что удовольствие, которое нам доставляет другой пол, как бы объективно оно ни казалось, на самом деле не что иное, как замаскированный инстинкт, т.е. дух рода, стремящегося к сохранению своего типа, для этого мы должны точно исследовать даже те мотивы, которые руководят нами при выборе объектов этого удовольствия, и войти здесь в некоторые специальные подробности, как ни странно может показаться, что такие детали находят себе место в философском произведении. Эти мотивы распадаются на следующие категории: одни из них относятся к типу рода, т.е. к красоте, другие имеют своим предметом психические свойства, наконец, третьи носят чисто относительный характер и возникают из необходимости взаимных коррективов или нейтрализации односторонностей и аномалий обоих любящих индивидуумов. Рассмотрим все эти категории порознь.

Главное условие, определяющее наш выбор и нашу склонность, это – возраст. В общем он удовлетворяет нас в этом отношении от того периода, когда начинаются менструации, и до того, когда они прекращаются; но особенное предпочтение отдаем мы поре от восемнадцати до двадцати восьми лет. За этими пределами ни одна женщина не может быть для нас привлекательной: старая женщина, т.е. уже не имеющая менструаций, вызывает у нас отвращение. Молодость без красоты все еще привлекательна, красота без молодости – никогда. Очевидно, соображение, которое здесь бессознательно руководит нами, это – возможность деторождения вообще; оттого всякий индивидуум теряет свою привлекательность для другого пола в той мере, в какой он удаляется от периода наибольшей пригодности для производительной функции или для зачатия. Второе условие, это – здоровье: острые болезни являются в наших глазах только временной помехой; болезни же хронические или худосочие совершенно отталкивают нас, потому что они переходят на ребенка. Третье условие, с которым мы сообразуемся при выборе женщины, – это ее сложение, потому что на нем зиждется тип рода. После старости и болезни ничто так не отталкивает нас, как искривленная фигура: даже самое красивое лицо не может нас вознаградить за нее; напротив, мы безусловно предпочитаем самое безобразное лицо, если с ним соединяется стройная фигура. Далее, всякая непропорциональность в телосложении действует на нас заметнее и сильнее всего, например, кривобокая, скрюченная, коротконогая фигура и т.п., даже хромающая походка, если она не является результатом какой-нибудь внешней случайности. Наоборот, поразительно красивый стан может возместить всякие изъяны: он очаровывает нас. Сюда же относится и то, что все высоко ценят маленькие ноги: последние – существенный признак рода, и ни у одного животного тарсус и метатарсус, взятые вместе, не так малы, как у человека, что находится в связи с его прямою походкой: человек – существо прямостоящее. Вот почему и говорит Иисус Сирахов (26, 23, по исправленному переводу Крауза): “женщина, которая стройна и у которой красивые ноги, подобна золотой колонне на серебряной опоре”. Важны для нас и зубы, потому что они играют очень существенную роль в питании и особенно передаются по наследству. Четвертое условие – это известная полнота тела, т.е. преобладание растительной функции, пластичности: оно обещает плоду обильное питание, и оттого сильная худоба сразу отталкивает нас. Полная женская грудь имеет для мужчины необыкновенную привлекательность, потому что, находясь в прямой связи с детородными функциями женщины, она сулит новорожденному обильное питание. С другой стороны, чрезмерно жирные женщины противны нам; дело в том, что это свойство указывает на атрофию матки, т.е. на бесплодие; и знает об этом не голова, а инстинкт. Только последнюю роль в нашем выборе играет красота лица. И здесь прежде всего принимаются в соображение костные части: вот почему главное внимание мы обращаем на красивый нос; короткий вздернутый нос портит все. Счастье целой жизни для множества девушек решил маленький изгиб носа кверху или книзу; и это справедливо, потому что дело здесь идет о родовом типе. Маленький рот, обусловленный маленькими челюстями, играет очень важную роль, потому что он составляет специфический признак человеческого лица в противоположность пасти животных. Отставленный назад, как бы отрезанный подбородок в особенности противен, потому что выдающийся вперед подбородок составляет характерный признак исключительно нашего, человеческого вида. Наконец, внимание наше привлекают красивые глаза и лоб: они связаны уже с психическими свойствами, в особенности интеллектуальными, которые наследуются от матери.

Те бессознательные побуждения, которым, с другой стороны, следуют в своем выборе женщины, естественно, не могут быть нам известны с такою же точностью. В общем можно утверждать следующее. Женщины предпочитают возраст от 30 до 35 лет и отдают ему преимущество даже перед юношеским возрастом, когда на самом деле человеческая красота достигает высшего расцвета. Объясняется это тем, что женщинами руководит не вкус, а инстинкт, который в мужественном возрасте угадывает кульминационный пункт производительной силы. Вообще, они мало обращают внимания на красоту, т.е., собственно, на красоту лица: точно они берут всецело на себя дать ее ребенку. Главным образом побеждает их сила и связанная с нею отвага мужчины, потому что это обещает им рождение здоровых детей и в то же время мужественного защитника последних. Каждый физический недостаток мужчины, каждое уклонение от типа женщина может в родившемся дитяти парализовать, если она сама в тех же отношениях безукоризненна или представляет уклонение в противоположную сторону. Отсюда необходимо исключить только те свойства мужчины, которые специально присущи его полу и которых поэтому мать не может передать своему ребенку: сюда относятся мужское строение скелета, широкие плечи, узкие бедра, прямые ноги, мускульная сила, мужество, борода и т.п. Вот почему женщины часто любят безобразных мужчин; но никогда не полюбит женщина мужчину немужественного, потому что она не могла бы нейтрализовать его недостатков.

Вторая категория мотивов, лежащих в основе половой любви, – это та, которая относится к психическим свойствам. В этой области мы видим, что женщину всегда привлекают в мужчине достоинства его сердца, или характера, которые составляют отцовское наследие. В особенности пленяют женщину сила воли, решительность и мужество, а также, пожалуй, благородство и доброе сердце. Напротив того, интеллектуальные преимущества не имеют над нею инстинктивной и непосредственной власти именно потому, что эти свойства наследуются не от отца. Ограниченность не вредит успеху у женщин; скорее помешают здесь выдающиеся умственные силы и даже гениальность, как явления ненормальные. Вот почему некрасивый, глупый и грубый мужчина нередко затмевает в глазах женщины человека образованного, даровитого и достойного. Да и браки по любви иногда заключаются между людьми, которые в духовном отношении совершенно разнородны: например, он – груб, крепок и ограничен, онаон – гениален и учен, она – глупа: – нежна, чутка, с изящной мыслью, образована, восприимчива к прекрасному и т.д., или же

Объясняется это тем, что преобладающую роль играют здесь вовсе не интеллектуальные, а совершенно другие побуждения, именно, побуждения инстинкта. Брак заключается не ради остроумных собеседований, а для рождения детей. Это – союз сердец, а не умов. Когда женщина утверждает, что она влюбилась в ум мужчины, то это суетная и смешная выдумка или же аномалия выродившегося существа. Что же касается мужчин, то они в своей инстинктивной любви к женщине руководятся не свойствами ее характера; вот почему столько Сократов имело своих Ксантипп, например, Шекспир, Альбрехт Дюрер, Байрон и др. Интеллектуальные же свойства, бесспорно, оказывают здесь влияние именно потому, что они передаются по наследству от матери; но все же их влияние легко перевешивается влиянием физической красоты, которая, затрагивая более существенные пункты, производит на мужчину и более непосредственное действие. И вот матери, чувствуя или зная по опыту, какую роль в глазах мужчины играет ум девушки, обучают своих дочерей изящным искусствам, языкам и т.п., для того чтобы сделать их привлекательными для мужчин; искусственными средствами приходят они на помощь интеллекту, подобно тому как в надлежащих случаях такие же средства употребляются по отношению к бедрам и груди. Необходимо помнить, что я все время веду здесь речь о совершенно непосредственном, инстинктивном влечении, из которого только и возникает настоящая влюбленность. Тот факт, что умная и образованная девушка ценит в мужчине ум и дарование, что рассудительный мужчина подвергает внимательному испытанию характер своей невесты, – все это не имеет никакого отношения к тому предмету, о котором я здесь толкую: всем этим руководится человек при благоразумном выборе для брачного союза, но не при страстной любви, которая только и служит здесь темой наших соображений.

Наконец, и в отдельных органах каждый ищет корректива для своих недостатков и аномалий, и тем усерднее, чем важнее самый орган. Вот почему курносые индивидуумы несказанно любят носы ястребиные, физиономии попугаеподобные. То же замечается и относительно других органов. Люди чрезмерно стройные, с раздавшимся в длину телом, могут даже находить привлекательность в приземистых и сутуловатых личностях.

Аналогичное действие имеют особенности темперамента: всякий предпочитает темперамент, противоположный собственному, но лишь в той мере, в какой последний отличается полной определенностью. Кто сам в каком-либо отношении вполне совершенен, тот, если и не тяготеет в другой особи к соответственным недостаткам, во всяком случае легче других примиряется с ними, потому что сам он обеспечивает своих будущих детей от больших недостатков в данном отношении. Кто, например, обладает очень белым цветом кожи, того не оттолкнет в другой особи желтоватый цвет лица, а кто сам отличается желтизною, тот в ослепительной белизне будет видеть нечто божественно-прекрасное. Редкий случай, чтобы мужчина влюбился в чрезвычайно безобразную женщину, бывает тогда, когда при упомянутой выше точной гармонии в степени половой характерности все аномалии этой женщины как раз противоположны его собственным, т.е. составляют по отношению к ним корректив.

Та глубокая серьезность, с которой мы испытующе рассматриваем каждую часть женского тела и с которой женщины в свою очередь рассматривают мужчин; та критическая разборчивость, с которой мы оглядываем женщину, начинающую нам нравиться; то напряженное внимание, с которым жених наблюдает свою невесту; его осмотрительность и опасение, как бы не обмануться ни в одном ее органе; то высокое значение, которое он приписывает всякому плюсу или минусу в наиболее существенных органах ее, – все это вполне отвечает серьезности самой цели отношений, возникающих между данной четою. Ибо над их ребенком в течение всей его жизни будут тяготеть изъяны материнского органа; если, например, женщина хоть несколько кривобока, то она легко может взвалить на плечи своего сына горб, так это обстоит и по отношению ко всем остальным органам. Конечно, весь этот трудный выбор женщины производится нами не сознательно, наоборот, всякий воображает, будто он действует исключительно ради собственного наслаждения (которое в сущности может здесь и не играть никакой роли). Однако, несмотря на эту бессознательность, всякий делает именно такой выбор, какой, при наличности его собственной структуры, соответствует интересам рода: сохранить тип этого рода в возможной чистоте – вот что является здесь тайною задачей. Индивидуум действует здесь бессознательно для самого себя, по поручению некоторого высшего начала – рода: отсюда та важность, какую он придает вещам, к которым он, в качестве индивидуума, мог бы и даже должен был бы относиться равнодушно. Есть нечто совершенно своеобразное в той глубокой, бессознательной серьезности, с какою два молодых человека разного пола рассматривают друг друга при первой встрече, в тех испытующих и проницательных взглядах, которыми они обмениваются, в том внимательном осмотре, которому они оба подвергают все черты и органы друг друга. Это изучение и испытание – не что иное, как размышление гения рода о том индивидууме, который может родиться от данной четы, и о комбинациях его свойств. От результатов этого размышления зависит степень того, насколько молодые люди понравятся друг другу и насколько сильно будет их взаимное влечение. Последнее, достигнув уже значительной степени, может внезапно опять угаснуть, если откроется что-нибудь такое, что раньше оставалось незамеченным.

Таким образом, во всех людях, способных к деторождению, гений рода размышляет о грядущем поколении. Созидание последнего – вот та великая работа, которой неустанно занимается Купидон в своих делах, в своих мечтах и мыслях. Сравнительно с важностью его великого дела, которое касается рода и всех грядущих поколений, дела индивидуумов в их эфемерной совокупности очень мелки, и поэтому Купидон всегда готов без дальней думы принести эти индивидуумы в жертву. Ибо он относится к ним, как бессмертный к смертным, и его интересы относятся к их интересам, как бесконечное к конечному. Итак, Купидон в сознании того, что он ведает заботы гораздо высшего порядка, нежели те, которые касаются только индивидуального благополучия и горя, отдается им с возвышенной невозмутимостью – в шуме войны, в сутолоке практической жизни или в разгаре чумы, и они влекут его даже в уединенные кельи монастыря.

Таким образом, честь, которая до сих пор преобладала над всеми интересами, сейчас же уступает поле битвы, как только в дело вмешивается половая любовь, т.е. интересы рода; на стороне любви оказываются решительные преимущества, потому что интересы рода бесконечно сильнее, чем самые важные интересы, касающиеся только индивидуумов. Исключительно перед интересами рода отступают честь, долг и верность, которые до сих пор противостояли всяким другим искушениям и даже угрозам смерти. Обращаясь к частной жизни, мы тоже видим, что ни в одном пункте совестливость не встречается так редко, как именно здесь: даже люди вполне правдивые и честные иногда поступаются своею честностью и не задумываясь изменяют супружескому долгу, когда ими овладевает страстная любовь, т.е. интересы рода. И кажется даже, что в этом случае они находят для себя оправдание более высокое, нежели то, какое могли бы представить какие бы то ни было интересы индивидуумов, именно потому, что они поступают в интересах рода. Замечательно в этом смысле изречение Шамфора: “когда мужчина и женщина питают друг к другу сильную страсть, то мне всегда кажется, что каковы бы ни были препоны, их разлучающие (муж, родные и т.д.), влюбленные предназначены друг для друга самой природой, имеют друг на друга божественное право, вопреки законам и условностям человеческого общежития”. Кто вздумал бы возмущаться этим, пусть вспомнит то поразительное снисхождение, с каким Спаситель отнесся в Евангелии к грешнице: ведь Он такую же точно вину предполагал и во всех присутствовавших. С этой точки зрения, большая часть “Декамерона” представляет собою не что иное, как издевательство и насмешку гения рода над правами и интересами индивидуумов, над интересами, которые он попирает ногами. С такою же легкостью гений рода устраняет и обращает в ничто все общественные различия и тому подобные отношения, если они противодействуют соединению двух страстно влюбленных существ: в стремлении к своим целям, направленным на бесконечные ряды грядущих поколений, как пух, сдувает он со своего пути все подобные условности и соображения человеческих уставов. В силу тех же глубоких оснований, там, где дело идет о цели, к которой стремится любовная страсть, человек охотно идет на всякую опасность, и даже робкий становится тогда отважным. Точно так же и в драмах и романах мы с участием и отрадой видим, как молодые герои борются за свою любовь, т.е. за интересы рода, как они в этой борьбе одерживают победу над стариками, которые думают только о благе индивидуумов. Ибо стремления влюбленных представляются нам настолько важнее, возвышеннее и потому справедливее, чем всякое другое стремление, ему противодействующее, насколько род значительнее индивидуума. Вот почему основной темой почти всех комедий служит появление гения рода с его целями, которые противоречат личным интересам изображаемых индивидуумов и потому грозят разрушить их счастье. Обыкновенно гений рода достигает своих целей, и это, как соответствующее художественной справедливости, дает зрителю удовлетворение: ведь последний чувствует, что цели рода значительно возвышаются над целями индивидуума. И оттого в последнем действии зритель вполне спокойно покидает увенчанных победой любовников, так как и он разделяет с ними ту иллюзию, будто они воздвигли этим фундамент собственного счастья, между тем как на самом деле они пожертвовали им для блага рода, вопреки желанию предусмотрительных стариков. В некоторых неестественных комедиях были попытки представить все дело в обратном виде и упрочить счастье индивидуумов в ущерб целям рода: но тогда зритель чувствует ту скорбь, какую испытывает при этом гений рода, и не утешают его приобретенные такою ценою блага индивидуумов. Как примеры этой категории, можно назвать две очень известные маленькие пьесы: “16-летняя королева” и “Брак по расчету”. В большинстве трагедий с любовной интригой, когда цели рода не осуществляются, влюбленные, которые служили его орудием, тоже погибают, например, в “Ромео и Джульетте”, “Танкреде”, “Дон Карлосе”, в “Валленштейне”, “Мессинской невесте” и т.д.

Когда мужчина влюблен, то это часто порождает комические, а иногда и трагические эпизоды, и то, и другое потому, что, одержимый духом рода, он всецело подпадает его власти и не принадлежит больше самому себе: вот отчего его поступки и не соответствуют тогда существу индивидуальному. Если на высших ступенях влюбленности его мысли получают возвышенную и поэтическую окраску, если они принимают даже трансцендентное и сверхфизическое направление, в силу которого он, по-видимому, совершенно теряет из виду свою настоящую, очень физическую цель, то это объясняется тем, что он вдохновлен теперь гением рода, дела которого бесконечно важнее, чем все касающееся только индивидуумов, вдохновлен для того, чтобы во исполнение его специального поручения заложить основание всей жизни для неопределенно долгого ряда грядущих поколений, отличающихся именно данными, индивидуально и строго определенными, свойствами, которые они, эти поколения, могут получить только от него, как отца, и от его возлюбленной, как матери, причем самые эти поколения, как таковые, иначе, т.е. помимо него, никогда не могли бы достигнуть бытия, между тем как объективация воли к жизни этого бытия решительно требует. Именно смутное сознание того, что здесь совершается событие такой трансцендентной важности, – вот что поднимает влюбленного столь высоко над всем земным, даже над самим собою, и дает его весьма физическим желаниям такую сверхфизическую оболочку, что любовь является поэтическим эпизодом даже в жизни самого прозаического человека (в последнем случае дело принимает иногда комический вид). Это поручение воли, объективирующейся в роде, представляется сознанию влюбленного под личиной антиципации бесконечного блаженства, которое он будто бы может найти в соединении именно с этой, индивидуальной женщиной. На высших ступенях влюбленности эта химера облекается в такое сияние, что в тех случаях, когда она не может осуществиться, жизнь теряет для человека всякую прелесть и обращается в нечто столь безрадостное, пустое и противное, что отвращение к ней перевешивает даже страх смерти, и люди в этом положении часто добровольно обрывают свою жизнь. Воля такого человека попадает в водоворот воли рода; иначе говоря, последняя настолько берет перевес над индивидуальной волей, что если та не может действенно проявиться в своем первом качестве, как воля рода, то она презрительно отвергает и действенность в качестве последнем, как воли индивидуальной. Индивидуум является здесь слишком слабым сосудом для того, чтобы он мог вместить в себе беспредельную тоску воли рода, тоску, которая сосредоточивается на каком-нибудь определенном объекте. Вот почему в этих случаях исходом бывает самоубийство, иногда двойное самоубийство влюбленных; помешать ему может только природа, когда она для спасения жизни насылает безумие, которое своим покровом облекает для человека сознание этого безнадежного положения. Года не проходит, чтобы несколько подобных случаев не подтверждали всей реальности того, о чем я говорю.

Но не только неудовлетворенная любовь имеет порою трагический исход: нет, и удовлетворенная тоже чаще ведет к несчастью, чем к счастью. Ибо ее притязания нередко так сильно сталкиваются с личным благополучием влюбленного, что подрывают последнее, так как они несоединимы с прочими сторонами его существования и разрушают построенный на них план его жизни. Да и не только с внешними обстоятельствами любовь часто вступает в противоречие, но даже и с собственной индивидуальностью человека, ибо страсть устремляется на такие существа, которые, помимо половых отношений, способны возбуждать у влюбленного одно только презрение, ненависть и даже прямое отвращение. Но воля рода настолько могущественнее воли индивидуума, что влюбленный закрывает глаза на все эти непривлекательные для него свойства, ничего не видит, ничего не сознает и навсегда соединяется с предметом своей страсти; так ослепляет его эта иллюзия, которая, лишь только воля рода получит себе удовлетворение, исчезает и взамен себя оставляет ненавистную спутницу жизни. Только этим и объясняется, что очень умные и даже выдающиеся мужчины часто соединяются с какими-то чудовищами и дьяволами в образе супруг, и мы тогда удивляемся, как это они могли сделать подобный выбор. Вот почему древние и изображали Амура слепым. Влюбленный может даже ясно видеть и с горечью сознавать невыносимые недостатки в темпераменте и характере своей невесты, сулящие ему несчастную жизнь, и тем не менее это не пугает его:

Возжигающаяся тогда ненависть к любимой женщине заходит порою столь далеко, что влюбленный убивает ее, а затем и себя. По нескольку случаев такого рода обыкновенно происходит каждый год: прочтите в газетах. Совершенно верны поэтому следующие стихи Гете (“Фауст”, перевод Н. Холодковского):

Это в самом деле не гипербола, когда влюбленный называет жестокостью холодность возлюбленной и тщеславное удовольствие, которое она испытывает, глядя на его страдания. Ибо он находится во власти такого побуждения, которое, будучи родственно инстинкту насекомых, заставляет его, вопреки всем доводам рассудка, неуклонно стремиться к своей цели и ради нее пренебрегать всем другим: иначе он делать не может. На свете был не один Петрарка: их было много – людей, которые неудовлетворенную тоску своей любви должны были в течение всей своей жизни влачить на себе как вериги, как оковы на ногах и в одиночестве лесов изливать свои стоны; но только одному Петрарке был в то же время присущ и поэтический гений, так что к нему относятся прекрасные стихи Гете:

В действительности гений рода ведет постоянную борьбу с гениями-хранителями индивидуумов; он – их гонитель и враг, он всегда готов беспощадно разбить личное счастье, для того чтобы достигнуть своих целей, и даже благо целых народов иногда приносилось в жертву его капризам: пример этого дает нам Шекспир в “Генрихе VI” (часть 3, действие 3, явления 2 и 3). Все это объясняется тем, что род, в котором лежат корни нашего существа, имеет на нас более близкое и раннее право, чем индивидуум; вот почему интересы рода преобладают в нашей жизни. Это чувствовали древние, и потому они олицетворяли гений рода в Купидоне: несмотря на свой детский облик, это был неприязненный, жестокий и оттого обесславленный бог, капризный, деспотический демон, но в то же время владыка богов и людей: “Ты, Амур, тиран богов и людей”.

Шопенгауэр А. Избранные произведения. – М., 1992, с. 384-405.

]]> http://pryazhnikov.wordpress.com/2008/03/22/papa-was-a-rolling-stone/feed/ 0 pryazhnikov Rolling Stone AD http://pryazhnikov.wordpress.com/2008/03/04/einstein-meets-magritte/ http://pryazhnikov.wordpress.com/2008/03/04/einstein-meets-magritte/#comments Tue, 04 Mar 2008 02:13:30 +0000 Sasha Pryazhnikov http://pryazhnikov.wordpress.com/?p=60 ]]>

Доклад Роберта Пирсига на научной конференции “Встреча Эйнштейна и Магритта” по случаю юбилея Vrije Universiteit в Брюсселе в 1995 году в котором он подтверждает копенгагенскую интерпретацию квантовой теории.

Субъекты, Объекты, Данные и Ценности

Роберт М.Пирсиг
Перевел М.Немцов

Этот текст в PDF для удобного чтения [145 Kb]

This text in PDF for easy reading [130 Kb]

Заголовок того, о чем я должен сегодня сказать, — «Субъекты, Объекты, Данные и Ценности». Он касается центральной темы настоящей конференции — пересечения искусства и науки. Наука имеет дело с субъектами, объектами и, в особенности, — данными, а ценности она исключает. Искусство касается преимущественно ценностей, но, в действительности, не слишком много внимания обращает на научные данные и иногда исключает объекты. Моя же работа касается Метафизики Качества, которая может преодолеть этот разрыв единой общей рациональной схемой.

Когда в феврале я отправил сюда название этого доклада, сам доклад еще не был написан, поэтому я оставил заголовок очень общим, чтобы мне было где развернуться. Теперь доклад окончен, и я могу добавить более конкретный подзаголовок: «Некоторые связи между Метафизикой Качества и философией дополнительности Нильса Бора». На мой взгляд, дополнительность Бора и Метафизика Качества стоят как раз между Эйнштейном и Магриттом. Я сосредоточился на работе Бора, чтобы иметь возможность проложить более обширную связь.

Хочу начать со знаменитой конференции, которая прошла здесь, в Брюсселе, в октябре 1927 года, — Пятого Сольвеевского физического конгресса. Вот что там произошло, как об этом вкратце писала биограф Бора Рут Мур:

На конференции присутствовали Бор и Эйнштейн, «как и почти все остальные, кто вносил свой вклад в теоретическую физику. Из Соединенных Штатов приехали Лоренс Брэгг и Артур Комптон. Должны были прозвучать выступления де Бройля, Борна, Гейзенберга и Шрёдингера о формулировании квантовой теории.

Темой были заявлены “Электроны и фотоны”. Чтобы не оставалось сомнений в том, что она направлена на главный вопрос, на тему, в которую оказалась впутанной вся физика, дискуссия выстраивалась вокруг отказа от определенности, подразумеваемой новыми методами [физики]… Бора пригласили на конференцию прочесть доклад об эпистемологических проблемах, с которыми сталкивается квантовая физика. Попросив его выступить о науке познания и основах ее, организаторы конференции предоставили ему полную возможность представить его дополнительность. Это было неизбежно — приходилось рассматривать вопрос непосредственно.

Когда Эйнштейн поднялся на трибуну, возбуждение достигло пика. Он не стал томить аудиторию слишком долго. Ему не нравится неопределенность. Ему не нравится отказ от “реальности”. Он не считает дополнительность приемлемым или же необходимым решением. “Слабость теории заключается в том факте, что, с одной стороны, невозможность получить более тесную связь с волновой концепцией, — сказал он, — а с другой, что она не оставляет ни малейшего шанса времени и направлению элементарных процессов.”

В зале поднялся крик десятка физиков на десятке языков. Во всех его углах вспыхивали отдельные споры. Председательствовавший Лоренц стучал, призывая к порядку. Он всеми силами пытался удержать дискуссию в рамках доброжелательности. Но шум стоял такой, что Эренфест пробрался к доске, стер часть цифр, покрывавших ее, и написал: “Господь проклял там языки всей земли”.

Когда до распаленных боевым задором ученых дошел смысл аллюзии на библейское смешение языков, не позволившее достроить Вавилонскую Башню, в зале раздался рев хохота. Первый раунд завершился.» (Мур, 164)

Конференция продолжалась не только на пленарных сессиях, но и на частных встречах и в личных беседах, проводились «мысленные эксперименты», когда воображались физические условия, а результаты предсказывались на основании известных научных фактов. За всеми мысленными экспериментами стоял вопрос сущностной значимости — вопрос научной определенности. Бор утверждал, что частицы, составляющие нашу материальную вселенную, можно описать только в понятиях статистической вероятности и никогда — в понятиях абсолютной определенности. Он рассматривал развитие квантовой революции как в определенной степени «завершенное». Квантовой теории не нужно больше ждать никакого просветляющего откровения, которое все расставит по своим местам с классической точки зрения.

Эйнштейн всего этого не принимал. Квантовая теория далека от завершения, утверждал он. Вселенная в конечном итоге — не набор статистических данных. Именно на одной из таких встреч Эйнштейн задал свой знаменитый вопрос: «Вы действительно верите, что Господь Бог прибегает к игре в кости?»

Так началась эта контроверза по поводу дополнительности, продолжавшаяся весь остаток жизни Бора. Я сам, кажется, всю свою жизнь слышал об этом знаменитом схизме и задавался вопросом, в чем его смысл, но никогда не думал, что сам стану его изучать, поскольку ни физического, ни математического образования у меня нет. Тем не менее, когда в 1991 году вышла моя книга «Лайла», один мой норвежский знакомый написал, что в Копенгагене на нее обратили внимание последователи Нильса Бора. Предполагалось, что Метафизика Качества сходна с Копенгагенской Интерпретацией квантовой теории. Мне это показалось неплохой новостью — этим стоило заняться. Когда существуют подобные сходства, они могут оказываться либо случайными совпадениями, либо свидетельствами того, что обе системы мышления описывают нечто, поистине независимое от обоих мыслителей. Там, где очень разнятся подходы, один может проливать какой-то дополнительный свет на другой. Поэтому когда меня пригласили здесь выступить, я и решил сделать этот вопрос темой своего доклада. Если Копенгагенская Интерпретация, являющаяся сегодня доминирующим объяснением квантовой теории, соглашается с Метафизикой Качества, а Метафизика Качества выступает верной теорией искусства, то может существовать и объединенная теория искусства и науки. Эйнштейн тогда встретится с Магриттом, и цель данной конференции будет до некоторой степени достигнута.

Квантовая теория

Первым делом я обнаружил, что объем литературы по квантовой теории огромен, и для не-математика большая его часть непостижима. Физики, пытающиеся объяснить квантовую теорию обычным языком, отмечают, что пытаться обсуждать ее в не-математических понятиях — ноша непосильная. Для меня, не-математика, тяжело также иметь дело со вторичными источниками по этой проблеме, не зная, что означает оригинальный математический язык. Но у квантовой теории есть два аспекта: математика квантовой теории и философия квантовой теории. Раздел между ними очень глубок. Первый аспект, кажется, работает очень хорошо. Второй — отнюдь. Большинство физиков очень уверенно пользуется математикой квантовой теории и полностью игнорирует философию. Я пойду в обратном направлении — сосредоточусь на философии и миную математику. Работал я почти исключительно со вторичными источниками и более всего опирался на книгу Генри Дж. Фолзе «Философия Нильса Бора». Я читал, что существует множество вариаций Копенгагенской Интерпретации, и философия дополнительности Бора — одна из них. Но она была и самой первой, поэтому простоты ради я сосредоточился на ней одной.

Тем из вас, кто так же не знаком с квантовой физикой, как я, я постараюсь сейчас предоставить минимальный конспект того, что привело к нынешнему состоянию конфликта в 1927 году.

До 1900 года в физике существовала проблема, известная под названием «ультрафиолетовой катастрофы». Радиация, испускаемая черными тела вела себя не так, как предсказывалось. В 1900 году Макс Планк решил эту проблему, выведя в теории, что испускаемая энергия поступает пакетами, а не непрерывным потоком. В 1905 году Эйнштейн заметил, что свет поступает точно так же, и назвал эти пакеты «квантами». В 1913 году Нильс Бор, разработавший наиболее широко приемлемую в то время картину атому, увидел, что описание того, как ведут себя эти кванты, также соответствует поведению электрона в атоме.

С этой новой картиной вселенной появилось и некоторое количество парадоксов: исчезновение местоположения пространства-времени, отказ от причинной обусловленности и противоречивое явление атомной энергии как в частицах, так и в волнах.

Лучшее свидетельство о периоде, непосредственно предшествовавшем конференции 1927 года, оставил физик Вернер Гейзенберг, работавший с Бором над этой проблемой: «Помню многочасовые дискуссии с Бором, длившиеся допоздна и заканчивавшиеся чуть ли не в отчаянии: в конце дискуссии я в одиночестве шел прогуляться по соседнему парку и снова и снова твердил себе один вопрос: “Может ли на самом деле природа быть абсурдной настолько, насколько нам кажется в этих экспериментах с атомом?”» (Гейзенберг, 42).

В другом месте Гейзенберг говорит: «Когда вы говорите об этой модели, то имеете в виду то, что можно описать только классической физикой. Как только отходите от классической физики, то в строгом понимании вы даже не знаете, что может означать эта модель, поскольку значений у слов больше не остается. Вот в чем дилемма… Бор пытался сохранить общую картину, одновременно опуская классическую механику. Он пытался сохранить и слова, и картины, не сохраняя значений слов в этих картинах. В такой ситуации возможно и то, и другое, потому что слова у вас больше не определяют никаких вещей. Вы не можете уцепиться за вещи посредством слов, поэтому что остается делать?.. Для Бора выходом стала философия вещей.» (цит. по Фолзе, 111)

Гейзенберг вспоминает: «Те парадоксы были настолько центральны для его разума, что он просто не мог себе представить, что кто-либо способен найти на них ответы, даже с самой красивой математической схемой в мире… Самой странной ситуацией стало то, что сейчас, подходя все ближе и ближе к решению, парадоксы становились все хуже и хуже. вот в чем заключался основной опыт… никто не мог знать ответа на вопрос: “Электрон сейчас — это волна или частица, и как он ведет себя, если я сделаю то-то или то-то, и так далее.” Парадоксы, следовательно, становились гораздо ярче выраженными в то время… лишь тем, что мы подходили все ближе и ближе к настоящему, чтобы увидеть что парадоксы никоим образом не исчезают, а, напротив, становятся все хуже и хуже, поскольку яснее видны… точно химик, пытающийся все больше и больше сконцентрировать яд из какого-то раствора, мы пытались вывести чистый яд парадокса.» (цит. по Фолзе, 85)

Гейзенберг говорил: «Бора больше, чем кого-либо другого, тревожила непоследовательность квантовой теории. Поэтому он в самом деле старался понять, что же лежит за всеми этими сложностями… Бор по-настоящему от этого страдал и не мог говорить ни о чем больше… Он в некотором смысле непосредственно мучился этой невозможностью проникнуть в самое unanschaulich, неразумное поведение природы… Однако, в этом заключался весь философский подход Бора — он по-настоящему всегда хотел достичь последней степени ясности. Он никогда бы не остановился до самого конца… Бор следовал за чем-то до предела, до той точки, где он просто упирался в стену… Он действительно видел, что вся теория с одной стороны крайне удачна, а с другой — фундаментально неверна. И вот это противоречие было очень трудно перенести, особенно человеку, сформулировавшему эту теорию. В нем постоянно шла внутренняя дискуссия по этой проблеме. Он постоянно переживал: “Что произошло?”» (цит. по Фолзе, 36-37).

Бор, Гейзенберг и концепции реальности

На ранних стадиях развития квантовой теории между Бором и Гейзенбергом возникло разногласие, которое очень важно здесь отметить. Гейзенберга удовлетворяло то, что математическое решение, матричная механика сообщали все необходимое понимание атомным системам. Вербальные картины того, что происходит, не нужны. Классические теоретические понятия как «объекты» — не более, чем концептуальные инструменты для успешного предсказания исхода различных экспериментов.

Гейзенберг утверждал: «Что ж, у нас есть последовательная математическая схема, и эта последовательная математическая схема сообщает нам обо всем, что можно наблюдать. В природе нет ничего, чего нельзя было этой схемой описать… Поскольку классическая физика здесь неверна, к чему нам так крепко держаться этих концепций? Почему просто не сказать, что мы не можем использовать эти концепции с высокой степенью точности… а поэтому нам до определенной степени следует отказаться от классических концепций. Когда мы выходим за эту грань классической теории, мы должны отдавать себе отчет, что наши слова неприменимы. Они, на самом деле, никак не закреплены в физической реальности и, следовательно, новая математическая схема так же хороша, как и все остальное, поскольку новая математическая схема в таком случае сообщает нам, что может быть и чего может не быть» (цит. по Фолзе, 94).

Этот первоначальный взгляд Гейзенберга, насколько я понимаю, — взгляд большинства физиков сегодня. Если работает математика, кому нужна философия? Однако, Бор с этим взглядом совершенно не соглашался.

Бор видел, что математическая формулировка квантовой теории должна была быть связана с культурным миром повседневной жизни, в котором и ставятся эти эксперименты. Если эту связь не проложить, нельзя будет и поставить эксперимент, который бы доказал, верен ли квантовый расчет или нет. Квантовую теорию следует проверять классическими концепциями, соотносящимися с наблюдаемыми свойствами природы.

Гейзенберг вспоминает: «Иногда мы с Бором расходились во мнениях, потому что я говорил: “Что ж, я убежден, что это уже и есть решение”. Бор отвечал: “Нет, здесь ты вступаешь в противоречие”. А потом у меня иногда возникало впечатление, что Бор на самом деле пытается вывести меня на Glatteis, на скользкую почву, для того, чтобы доказать мне, что решения у меня не было. Именно это, разумеется, он и пытался делать с самого начала. Это было совершенно правильно. Также он был совершенно прав, говоря: “Коль скоро возможно ступить на скользкую почву, это означает, что теории мы не поняли”.» (цит. по Фолзе, 86-87)

Гейзенберг говорил, что противостояние было настолько интенсивным, что «я помню, как однажды расплакался в конце, поскольку не мог больше вынести этого давления со стороны Бора». (цит. по Джаммеру, 65) Однако в заключение он писал: «…только из этих дискуссий с Бором я понял: то, что я в некотором смысле пытался сделать, сделать невозможно. То есть, невозможно целиком и полностью отойти от старых слов, поскольку человеку нужно о чем-то говорить… Поэтому я осознал, что не смогу избежать употребления этих слабых понятий, которыми мы всегда пользовались в течение многих лет для того, чтобы описать то, что видим.поэтому я увидел, что для того, чтобы описать явление, человеку нужен язык… Понятия не схватывают явления, но все же, до определенной степени, они его схватывают. Я понял в процессе этих дискуссий с Бором, насколько безнадежна вся эта ситуация. С одной стороны, мы знали, что наши концепции не работают, а с другой, у нас не было ничего, кроме этих концепций, с помощью которых мы могли говорить о том, что видим… Мне кажется, вот это напряжение нужно просто принять; его невозможно избежать. Вероятно, это и стало самым крепким моим опытом того периода.» (цит. по Фолзе, 96)

Проблема языка

Пока я читал все эти высказывания, мне пришло в голову, что напряжение, о котором говорил Гейзенберг, существует до сих пор и отчасти может служить причиной нынешней брюссельской конференции. Хотя ученые в своей работе испытывают большие проблемы с использованием повседневного языка литературы и искусства, обойтись без него они не могут.

Когда Бор формулировал свою философию дополнительности, он пытался сделать именно это — нащупать общую почву для новой квантовой теории и языка повседневной жизни. Именно эти его попытки подверглись атакам Эйнштейна здесь, в Брюсселе в октябре 1927 года. Бор по-настоящему попал в зазор между анти-реалистами вроде Гейзенберга, которые призывали забыть философию, и реалистами вроде Эйнштейна, которые утверждали, что если оставляешь себе статистику, не определяя, что она означает в понятиях реальных внешних объектов, то реальность остается за бортом.

Спор всегда шел в понятиях мысленных экспериментов. Хоть Бор и утверждал, что «реальность — то понятие, которым нам нужно научиться пользоваться,» дебаты никогда не поднимались до уровня обсуждения того, что же такое эта «физическая реальность», чье описание либо полно, либо неполно. Причина, наверное, в том, что в те дни философское обсуждение «реальности» очень сильно не поощрялось. Любые обсуждения реальности были метафизикой, а метафизика ассоциировалась со средневековым религиозным мистицизмом. Однако, читая эти материалы, даже я не мог не отметить, что ссора шла преимущественно не по поводу физики, а по поводу метафизики. И я видел, что другие это тоже отмечали. Невозможно построить научный эксперимент с целью определения, существует внешняя реальность или нет, если есть разногласия в его метафизической интерпретации. Каких бы результатов вы ни добились, в каждой метафизической системе объяснять их все равно будут по-разному.

Дополнительность

И вот пришла пора поближе познакомиться с метафизической системой самой дополнительности. Как отмечают почти все, понять ее не просто. Я перечитывал материалы десятки раз и до сих пор совсем не уверен, что все понял правильно. Для начала я бы хотел показать вам кое-какие простенькие диаграммы.

Первый рисунок представляет классическое изображение науки. Мы — субъект. Внешний мир — объект. Мы изучаем объект измерительными инструментами, чтобы собрать о нем данные, применяем к этим данным логику и математику и разрабатываем теорию, объяснившую бы, что в действительности представляет собой этот объект. Взгляд этот всем нам сегодня так хорошо знаком, что мы принимаем его за здравый смысл. Будь у нас время, ценным было бы погрузиться в историю того, как этот взгляд зародился. Последние 400-500 лет он применялся практически с небывалым успехом. И только в последнюю сотню лет или около того измерения наши показывают, что объекты, которые мы изучаем, очевидно невозможны. Поскольку явления от измерений меняться не собираются, Бор пришел к заключению, что измениться должна логика науки — чтобы соответствовать им.

Вот второй рисунок:

обнаружил, что дополнительность понимать легче, когда представил ее в двух ступенях, из которых вот эта — первая. Здесь показано смещение реальности от объекта к данным. Этот взгляд известен под названием «феноменализм» и утверждает, что наблюдаем мы на самом деле не объект. В действительности мы наблюдаем только данные. Эта философия науки ассоциируется с Эрнстом Махом и позитивистами. Эйнштейну она не нравилась, он предполагал, что ее разделяет Бор, однако Бор не отвергал объективность полностью. Ему не было в особенности дела до того, в каком он философском лагере. В первую очередь его заботило, предоставляет ли дополнительность адекватное описание, сопровождавшее бы квантовую теорию. На третьем рисунке мы детально рассмотрим дополнительность.

Диаграмму эту рисовал не Бор. Я составил ее сам и, хотя несколько раз пересматривал, уверен, что Бор по-прежнему нашел бы, к чему в ней придраться, как и те, кто больше меня знаком с этой темой. Но она — самое лучшее, на что я способен. Бор видел дополнительность, представленную на этом рисунке, как способ решения множества парадоксов, однако парадоксу волны-частицы он, кажется, уделял больше всего внимания, и я буду пользоваться только этим парадоксом.

Во-первых, заметим, что в этом феноменальном объекте все собрано вместе, кроме визуализируемого объекта, очерченного внутренним овалом. Резкого выключения наблюдателя из наблюдения нет. Не существует четкого различия измерительного инструмента и эксперимента. Все явление рассматривается как одно большое наблюденческое взаимодействие, в котором различие между наблюдающей системой и наблюдаемым феноменальным объектом ясно, но произвольно.

Во-вторых, заметим, что с правой стороны более крупного овала имеются два эксперимента: А и Б. В эксперименте А наблюдатель наблюдает волны. В эксперименте Б — частицы. Эксперименты их никогда не смешивают. Неверным будет утверждать, что эксперименты проводятся над одним и тем же объектом или вообще над каким бы то ни было объектом. Неверным будет говорить, что волны или частицы присутствуют до того, как эксперимент начинается. Мы никогда не можем сказать, что войдет в эксперимент. Мы можем только комментировать то, что из него получается.

В-третьих, заметим, что наблюдатель А наблюдает эксперимент А, а затем, в другое время — наблюдает эксперимент Б; после чего в уме он может объединить результаты экспериментов А и Б и произвести «визуализированный» или «идеализированный» объект. Этот визуальный объект — нечто вроде умозрительного коллажа, создаваемого наблюдателем. В этой философии эксперименты А и Б объединены дополнительностью.

В-четвертых, заметим, что этот «визуализированный» объект, который теперь можно назвать «светом», является как волнами, так и частицами. Когда мы говорим об объективности, именно его описание нам следует иметь в виду. Когда Бор говорит: «Неверно думать, что задача физики — в том, чтобы обнаружить, какова природа. Физика касается того, что мы можем сказать о природе» (Герберт, 45), — он подразумевает, что этот визуализированный объект — это все, о чем мы можем говорить. Это абстракция, однако никакого другого объекта нет. Не существует никакой «глубокой реальности».

В-пятых, заметим, что наблюдатель А вслед за этим однозначно передает этот визуализированный объект наблюдателю Б. под «однозначностью» понимается, что А передает информацию посредством математического формализма, объединенного со словесной картиной. В однозначное описание должен быть включен весь измерительный инструментарий. Позднее наблюдатель Б может провести свой собственный эксперимент, пользуясь тем же оборудованием и испытательными условиями, для того, чтобы подтвердить однозначность коммуникации от наблюдателя А. Доказанная однозначность этой коммуникации свидетельствует о подлинной объективности визуализированного объекта наблюдателя А.

Теперь можно утверждать, что из-за этого способа понимания свету было дано поистине объективное описание как одновременно волн и частиц, и в противоречие природа втянута не была.

Наконец, заметим, что самый крупный овал, неизмеренный феноменальный объект, очерченный пунктиром, содержит в себе все, о чем говорит Бор. Он никогда не обсуждает старую физическую реальность, показанную вопросительный знаком справа, — она внешня по отношению к этому неизмеренному феноменальному объекту. Но гораздо важнее, что он никогда не упоминает и этот крупный овал, сам неизмеренный феноменальный объект — предположительно поскольку это было бы бессмысленно. У него нет свойств. Свойства являются только результатом эксперимента, имеющего место внутри этого овала. Я очертил его пунктиром, поскольку что-то мне подсказывает: Бор бы его не одобрил. Однако мне кажется, что этот большой неизмеренный феноменальный объект в пунктире должен здесь быть, поскольку если бы его здесь не было, то измерительные инструменты измеряли бы только сами себя. Хотя Бор этого не описывает, что-то просто обязано поступать в приемное отверстие каждого эксперимента. Может быть, я что-то упускаю, но я не понимаю, как у вас может получиться эксперимент, если в него не поступает ничего, а выходят явления. Бор может сказать, что то, что поступает в эксперимент, «бессмысленно», и использованием этого термина пригласить нас никогда об этом вообще не думать. Но что-то все же должно поступать, бессмысленно оно или нет. Я сейчас это подчеркиваю, поскольку вернусь к этому позже.

Уже говорилось, что, кажется, ни Эйнштейн, ни Бор не осознавали явно, что, хотя они вели свой спор в понятиях мысленных экспериментов, спор, тем не менее, шел о метафизике. Метафизический вопрос, лежащий в корне всего этого, — это старый вопрос разума против материи, субъекта против объекта, который не давал покоя философии со времен Исаака Ньютона и Иммануила Канта.

Cубъективность

Дополнительность Бора обвиняли в том, что она субъективистична. Если мир состоит из субъектов и объектов, и если Бор говорит, что свойства атома не присутствуют в объектах, значит, Бор говорит, что свойства атома присутствуют в субъекте. Однако если наука и не может чем-то быть — она не может быть субъективной. Нельзя всерьез утверждать, что вся наука располагается у вас в голове. Однако в своих ранних работах по дополнительности Бор, казалось, именно это и утверждал (Фолзе, 24). Он пытался вычислять проблему в квантовой физике, а не просто жонглировать кучей философских категорий, и Генри Фолзе говорит, что ему, казалось, не приходило в голову, каким может оказаться значение этого. В своем первом докладе по дополнительности Бор не упоминал объективность и в действительности допускал грубую ошибку, называя свою дополнительность субъективной. Также он говорил о научном наблюдении как о «возмущении явления», а это предполагало, что он говорит либо о мыслях, возмущающих объекты, или же о том, что явления субъективны.

При условии таких нападок на его субъективность, можно видеть, почему Бор разработал концепции «феноменального объекта» и «визуального объекта» независимыми от субъекта на рисунке, который я вам только что показал. Он находился под постоянным давлением — доказать, что то, о чем он говорит, не субъективно.

Он постоянно приводил тот довод, что дополнительность не субъективна. Поскольку предоставляет однозначную коммуникацию. Когда результаты эксперимента существуют однозначно в уме нескольких ученых, Бор говорит, что он уже не субъективен.

Тем не менее, по-моему, это все равно не снимает с него обвинения в субъективности. Когда Бор утверждает, что проверка объективной научной истины — «однозначная коммуникация», он говорит о том, что не природа, а общество решает в конечном итоге, что истинно. Однако общество — не объективная сущность. Как хорошо известно антропологам, общества тоже субъективны. Единственными поистине объективными аспектами «однозначной коммуникации» являются контуры мозга, которые ее порождают; гортань; звуковые волны или иная среда, переносящая ее; барабанная перепонка и контуры мозга, принимающие ее. А они могут производить ложь так же легко, как истину.

Фолзе утверждает, что Бор так никогда и не преодолел критики в том. Что его философия субъективистична. «Бор представлял себе, как дополнительность распространяется все шире и шире, на иные поля — подобно тому, как механический подход Галилея начался с астрономии и простого явления движения и постепенно распространился на все физические науки» (Фолзе, 168). Но этого так и не произошло. Квантовая физика сегодня доминирует на научной сцене, но отнюдь не из-за философии дополнительности Бора. Доминирует она, поскольку математический формализм квантовой теории корректно предсказывает атомные явления.

Бор всю свою жизнь был разочарован тем, что считал неспособностью философов понять дополнительность. За исключением Уильяма Джеймса он «чувствовал, что философы — люди очень странные, на самом деле — заблудшие» (Фолзе, 44). Позднее он отмечал: «Мне кажется, разумным будет говорить, что ни один человек, называющий себя философом, в действительности не понимает, что означают описания дополнительности». И, как заключает Фолзе, «это несколько тоскливое замечание великого первопроходца современной атомной теории сегодня прискорбно истинно — так же, как и более пятидесяти лет назад» (Фолзе, 44). Хоть Бор и намеревался написать книгу, которая содержала и развивала бы его философские идеи, он ее так и не написал. Это заставляет меня думать, что он осознавал: его философия не работала так, как он надеялся, а он не знал, что с этим делать. Высказывался он так, точно был уверен в ее правоте, но его разочаровывало и раздражало, что других она по всей видимости не увлекала.

Генри Фолзе сказал, что «в последнем, как оказалось, интервью, за день до смерти, Томас Кун спрашивал Бора о природе его интереса к фундаментальным философским проблемам. Ответ Бора был прям: “В некотором смысле вы видели всю мою жизнь”» (Фолзе, 31). В реплике звучали недосказанность и печаль, от которых я успокоился надолго.

Метафизика качества

Теперь мне хочется резко свернуть от Копенгагена к городу Бозмену, Монтана, к отделению английской филологии Колледжа штата Монтана, к 1959 году, когда я там преподавал. Люди иногда ополчаются на меня, когда я начинаю говорить о качестве, так, будто я придумал всю эту проблему самостоятельно. Но я был связан вполне легальным контрактом с правительством штата Монтана, по которому обязан был обучать качеству, хотя у меня и не было ясного представления о том, что это такое, — и ни у кого такого представления не было. Антропологам известно, что в каждой культуре имеются странные и причудливые практики, не имеющие смысла с точки зрения их применимости, но такие практики легче различить в чужих культурах, нежели в своей собственной. Я укажу вам на то, что на протяжении множества веков преподавателям риторики в нашей культуре платили за то, что они оценивают или заваливают своих учеников на основании качества их работ, не имея никакого практического определения того, что есть это качество, и даже не зная, существует ли оно вообще. Вот этой причудливой практике я и пытался положить конец.

В «Дзэне и искусстве ухода за мотоциклом» я описал, как пришел к вопросу «Что есть качество?», и рассказал о первой попытке решить его, когда Федр думает про себя: «Качество… знаешь, что это такое, и в то же время не знаешь. Но ведь это противоречит самому себе. Однако некоторые вещи действительно лучше других — то есть, в них есть больше качества. Только когда пытаешься сказать, что же такое качество — если не считать перечисления тех вещей, которые им обладают, — все это — фук! — лопается. Не о чем говорить. Но если не можешь сказать, что такое Качество, то откуда ты знаешь, что оно вообще существует? Если никто не знает, что это такое, то во всех практических целях его не существует вообще. Но во всех практических целях оно на самом деле существует. На чем еще основана эта градация? Почему еще люди платят целые состояния за одни вещи, а другие выбрасывают на помойку? Очевидно, что некоторые вещи — лучше, чем другие… но что такое эта «лучшесть»?.. Вот так — по кругу, раз за разом — прокручивая мысленные колеса и нигде не находя никакого сцепления.»

У студентов существовала такая общераспространенная озорная практика — сдавать одну и ту же работу по риторике разным преподавателям и наблюдать, как она получает разные оценки. Это давало студентам довод в пользу того, что вся идея качества — бессмысленна. Однако один преподаватель отплатил им той же монетой: раздал пачку работ разным студентам и предложил каждому проставить оценки за качество. Как он и рассчитывал, относительные оценки студентов сходились как между собой, так и с оценками преподавателя. Это означало, что несмотря на то, что студенты утверждали, будто качества не существует, они уже знали, что это такое, и отрицать этого не могли.

Поэтому я вот что сделал: перенес это упражнение в класс, заставив студентов оценивать четыре работы день за днем, пока они не увидели, что знают, что такое качество. Никаким концептуальным образом говорить, что это за объект — качество, — им так и не пришлось, но они понимали, что, увидев его, они его опознают. Качество реально несмотря даже на то, что его невозможно определить.

Со временем мои необычные методы преподавания привлекли внимание других профессоров отделения, и они дружелюбно задали мне вопрос, связанный со всеми метаниями Нильса Бора: «Качество — это субъект или объект?» Ответ, который, в конечном итоге, был дан, звучал так: «Ни то, ни другое. Качество — отдельная категория опыта, не являющаяся ни субъектом, ни объектом». Это и стало началом системы мышления, названной «Метафизикой Качества». Сегодня ей уже более 35 лет. И вопрос сейчас стоит так: если бы Нильс Бор дал в свое время такой ответ, не стала бы его система дополнительности от этого совершеннее?

В метафизике качества мир состоит из трех вещей: разума, материи и Качества. Если что что-то не размещается в объекте, то это вовсе не значит, что оно должно размещаться в разуме. Качество невозможно независимо вывести ни из разума, ни из материи. Но его можно вывести из взаимоотношений разума и материи. Качество происходит на самом стыке субъекта и объекта. Качество — не вещь. Качество — событие. Это событие, при котором субъект начинает осознавать объект. А поскольку без объектов не может быть субъекта, качество — это событие, при котором становится возможным осознание как субъектов, так и объектов. Качество — не просто результат столкновения субъекта и объекта. Само существование самих субъекта и объекта выводится из события Качества. Событие Качества — причина субъектов и объектов, которые затем начинают ошибочно предполагаться причиной Качества!

Самым поразительным сходством метафизики качества и дополнительности является то, что событие Качества соответствует тому, что Бор имеет в виду под «наблюдением». Когда Копенгагенская Интерпретация «утверждает, что неизмеренный атом нереален, что его свойства создаются или реализуются в акте измерения» (Герберт, xiii), то здесь утверждается нечто очень близкое метафизике качества. Наблюдение создает реальность.

Роман «Дзэн и искусство ухода за мотоциклом» оставил нерешенной одну громадную метафизическую проблему, которая стала центральной движущей силой для распространения метафизики качества на вторую книгу — «Лайлу». Проблема такова: если Качество — константа, то почему она кажется такой переменной? Почему у людей различные мнения на ее счет? Ответ получился такой: Качество, о котором говорится в «Дзэне и искусстве ухода за мотоциклом», можно подразделить на динамическое качество и статическое качество. Динамическое качество — это поток событий качества, длящийся вечно, постоянно на режущем крае настоящего. А в кильватере этого режущего края располагаются статические шаблоны ценностей. Это воспоминания, обычаи и шаблоны природы. Причина различия индивидуальных оценок качества — в том, что хотя динамическое качество — константа, эти статические шаблоны различаются для всех, поскольку каждый человек обладает иным статическим шаблоном своей жизненной истории. И динамическое качество, и статические шаблоны влияют на окончательное суждение. Именно поэтому между индивидуальными оценочными суждениями существует некое единообразие, но это единообразие неполно.

Вот изображение основной схемы метафизики качества:

На этом рисунке вы заметите, что динамическое качество не показано ни в каком прямоугольнике. Оно — на фоне. Кажется, это и есть самый лучший способ его представлять. Оно не только располагается за пределами прямоугольников, оно пронизывает их и заходит туда, куда прямоугольники уже не проникают.

Прямоугольники организованы в порядке эволюции, когда каждый верхний прямоугольник — новее и динамичнее нижнего. Самый верхний содержит такие статические интеллектуальные шаблоны, как теология, наука, философия, математика. Размещение интеллекта именно в этом положении делает его превосходящим социальные, биологические и неорганические шаблоны, но по-прежнему ставит ниже динамического качества. Метафизика качества утверждает, что может существовать множество состязающихся между собой истин, и решающий выбор среди них делает ценность. В этом — сама сущность философии прагматизма Уильяма Джеймса, которой в значительной степени восхищался Бор. Само слово «дополнительность» означает, что могут существовать множественные истины.

Социальные шаблоны в следующем прямоугольнике включают такие институты, как семья, церковь и государство. Они являются шаблонами культуры, которые изучают антрополог и социолог.

В третьем прямоугольнике — биологические шаблоны: осязание, зрение, слух, обоняние и вкус. Метафизика качества следует здесь эмпирической традиции и утверждает, что чувства — начальная точка реальности, но, что сущностно важно, сюда включается ощущение ценности. Ценности — явления. Игнорировать их — значит неверно воспринимать мир. Утверждается, что это чувство ценности, «нравится — не нравится», есть исходное ощущение, выполняющее роль привратника для всего, чему учится младенец. При рождении это чувство ценности в высшей степени динамично, но по мере того, как младенец растет, чувство ценности все больше и больше подвергается воздействию накапливаемых статических шаблонов. В прошлом это биологическое чувство ценности называлось «субъективным», поскольку эти ценности не могут располагаться во внешнем физическом объекте. Однако квантовая теория уничтожила мысль о том, что только свойства, располагающиеся во внешних физических объектах, обладают реальностью.

Нижний прямоугольник показывает неорганические шаблоны. Метафизика качества утверждает, что объекты состоят из «вещества», но говорит, что это вещество можно точнее определить как «стабильные неорганические шаблоны жизни». Это дополнительное определение, казалось бы, делает вещество более эфемерным, чем прежде, однако на самом деле — нет. Объекты на вид, запах и касание остаются точно такими же с любой стороны. Метафизика качества соглашается с научным реализмом в том, что эти неорганические шаблоны — совершенно реальны, и нет причины, по которой этому прямоугольнику быть здесь не следует, но она утверждает, что эта реальность в конечном итоге — дедукция, произведенная в первые месяцы жизни младенца, и поддерживается той культурой, в которой ребенок вырастает. Я заметил, что Эйнштейн в своем эссе 1936 года «Физика и реальность» также придерживался этого взгляда (Джаммер, 230). Бору иногда ошибочно приписывалось высказывание, что этого неорганического уровня не существует. Тем не менее, как Фолзе, так и Макс Джаммер подробно доказывают, что это не так. он не отрицает этой неорганической реальности. Он просто говорит, что нельзя утверждать, будто те свойства, которые описывает физик, могут располагаться на этом уровне.

Теперь я могу сказать несколько слов об этом рисунке.

Ценности

Во-первых, каждый более высший шаблон вырастает из низшего, поэтому мы склонны думать о высших шаблонах как о принадлежащих низшим. Тем не менее, если вы изучите мир, то увидите, что высшие шаблоны зачастую противостоят низшим. Биологические ценности жизни противостоят физическим ценностям гравитации и энтропии. Общественные ценности семьи, закона и порядка противостоят биологическим ценностям похоти и алчности. Интеллектуальные ценности истины и свободы мнения часто противостоят общественным шаблонам государства. Это противостояние уровней статических шаблонов хорошо объясняет, почему наука в прошлом отрицала то, что называла «ценностями». Те «ценности», которые она отвергала, — статические социальные предубеждения и статические биологические эмоции. Когда социальные шаблоны, вроде религии, смешиваются с научным методом и биологические эмоции смешиваются с научным методом, эти «ценности» должным образом расцениваются как источник разложения научного метода. Наука, как говорится, должна быть «свободна от ценностных суждений», и если это единственная разновидность ценностей, то данное утверждение будет верно.

Тем не менее, метафизика качества наблюдает, что эти две разновидности ценностей располагаются ниже на эволюционной лестнице, чем интеллектуальный шаблон науки. Наука отвергает их, чтобы высвободить собственный высший интеллектуальный шаблон. Метафизика качества называет это верным моральным суждением науки. Вместе с тем, наука никогда не отвергает ценность истины. Она никогда не отвергает ценность эксперимента. Она никогда не отвергает ценность математической точности. И, что важнее всего, она никогда не отвергает динамическое качество. Величайшая сила научного метода — в том, что он всегда позволяет возникнуть новому опыту, новым идеям и новой оценке того, что познает.

Далее — заметим, что метафизика качества предоставляет более обширную структуру, в которую можно интегрировать субъективность и объективность. Субъективность и объективность — отнюдь не отдельные вселенные, никак не связанные друг с другом. Они скорее — раздельные стадии одного эволюционного процесса, называемого ценностью. Я не могу определить ни одного места, в котором используются слова «субъективный» и «объективный», где их нельзя было бы заменить одним из этих четырех категорий. Когда мы совершенно избавляемся от слов «субъективный» и «объективный», ясность того, что высказывается, возрастает во много раз. Одним из те, кто, я уверен, наверняка согласился бы со мной, был бы Нильс Бор.

Третье свидетельство, выявляющее сходство метафизики качества и дополнительности, имеет место, когда Бор утверждает: «Мы подвешены в языке». Метафизика качества полностью с этим соглашается. На блочной схеме метафизики качества мы видим, что каждый высший уровень эволюции покоится на следующем низшем уровне эволюции, поддерживается им и не может без него обойтись. Не существует интеллекта, который мог бы независимо дотянуться и вступить в контакт с неорганическими шаблонами. Для этого он должен пройти сквозь общество и биологию. В прошлом наука настаивала на необходимости биологических доказательств в понятиях чувственных данных и пыталась отбросить общественные шаблоны как источник научного знания. Когда Бор говорит, что мы подвешены в языке, мне кажется, он имеет в виду, что и от общественных контекстов нам избавиться не удастся. В этом состоял его аргумент в споре с Гейзенбергом. Метафизика качества поддерживает его.

Четвертое свидетельство сходства — в том, что метафизика качества подменяет словом «ценность» причину. Она утверждает, что «А служит причиной Б» лучше выразить таким образом: «ценности Б обуславливают А». Мне это кажется лучшей терминологией для описания квантовых явлений. Термин «служить причиной» подразумевает абсолютную уверенность, которой, по утверждению квантовой теории, не существует.

Пятое свидетельство сходства состоит в том, что сама вероятность может быть выражена как ценность, поэтому «статический шаблон неорганических ценностей», являющийся определением, даваемым метафизикой качества «веществу», — то же самое, что «шаблон вероятностей», который является определением вещества, даваемым квантовой теорией. Если атомный мир состоит из волн вероятности, и если вероятность равняется ценности, то логически следует, что атомный мир состоит из ценности. Литература по вероятности весьма обширна, и я ее не читал, но отметил, что Гейзенберг утверждал: «возможность или “тенденция” происхождения целого числа обладает определенной реальностью — неким промежуточным уровнем реальности, на полпути между массивной реальностью материи и интеллектуальной реальностью идеи или образа… она формулируется количественно как вероятность и к ней могут применяться математически выразимые законы природы» (цит. по Джаммеру, 44). Эта промежуточная реальность, о которой говорил Гейзенберг, может соответствовать ценности, но я в этом не уверен. Хотя вероятность может равняться неорганической ценности, она определенно не равняется никакому другому ценностному шаблону. Кажется, что все эти шаблоны — вся жизнь, — воюют с нею. В биологии подчинение неорганической вероятности — просто другое название смерти.

Концептуально неведомое

Шестое свидетельство — в том, что метафизика качества дает ответ на проблему, которую отказывался разрешать Бор. Отказ этот ставился ему в упрек. Бор «отказывался комментировать отношения между дополнительностью и природой физической реальности» (Фолзе, 223). «Бор никогда не проясняет, в каком смысле мы можем обрести знание о реальности, служащей причиной нашему опыту» (Фолзе, 241). Он оставляет нас висеть в неопределенности.

Вопрос в том, почему Бор так поступал. Абсурдно думать, что он об этом забыл, что это просто выскочило у него из головы. Причина у него должна была быть. Объяснение, мне кажется, в том, что Бору запрещалось говорить о какой бы то ни было внешней физической реальности до эксперимента. Перед экспериментом он должен утверждать, что познавать нечего. В старой классической физике в эксперимент вводится внешний объект. Он подвергается воздействию той или другой силы, а результаты изучаются. Теперь этого внешнего объекта больше нет. Что бы Бор ни говорил о том, что вводится в эксперимент, это что-то будет приниматься за свойство независимой физической реальности. Для дополнительности сущностно важно, что свойства возникают только после наблюдения.

Поэтому Бор и никогда не упоминает о неизмеренном феноменальном объекте, показанном в виде большого пунктирного овала на рисунке дополнительности. Но как уже говорилось раньше, там что-то должно быть. Если б его там не было, измерительные инструменты измеряли бы только свои собственные внутренние характеристики. Из того же, что Бор говорит, ясно, что неизмеренный феноменальный объект шаблонов не имеет. Шаблоны возникают только после эксперимента. Этот неизмеренный феноменальный объект не является субъектом классической физики. Так что нам остается для заключения? Мне кажется, что очень далекого скачка воображения не потребуется для того, чтобы увидеть: этот неизмеренный феноменальный объект — фактически, третья категория, не являющаяся ни субъектом, ни объектом, поскольку независима от обоих. Когда это допущение сделано, дополнительность выходит из-под своего пожизненного обвинения в субъективности. Нам более не нужно заявлять, что мы сами изменяем научную реальность, когда смотрим на нее и знаем о ней; именно это заявление Эйнштейн расценивал как часть «сомнительной игры».

Сходство динамического качества и неизмеренного феноменального объекта Бора на первый взгляд не представляется слишком сильным. Только когда мы начинаем видеть, что неизмеренный феноменальный объект не вполне феноменален и не вполне объект, они сходятся вместе. Неизмеренный феноменальный объект не вполне феноменален, поскольку до наблюдения характеристик у него нет. И это не вполне объект, поскольку все объекты у нас — в правом овале, с вопросительным знаком. Объекты эти — как раз то, что отвергается в самом начале. Так что же такое этот неизмеренный феноменальный объект?

Мне кажется, что ключевое звено между метафизикой качества и дополнительностью можно установить, если то, что раньше называлось «неизмеренным феноменальным объектом», сейчас назвать «концептуально неведомым», а то, что называется «динамическим качеством», также называется «концептуально неведомым». Вот тогда они и сходятся воедино. Могу себе представить, что концептуально неведомое — неприемлемая в физике категория. Поскольку интеллектуально она бессмысленна, а физика занимается только интеллектуально осмысленными вещами. Может быть, именно поэтому и Бор никогда о нем не упоминал. Тем не менее, мне кажется, что это избегание концептуально неведомого следует пересмотреть. Это как утверждать, что число ноль неприемлемо в математике, потому что в нем ничего нет. Несмотря на этот факт, математика добилась очень больших успехов с числом ноль. Концептуально неведомое, как мне кажется, — рабочая интеллектуальная категория для описания природы, и разрабатывать ее следует больше. В качестве начальной аксиомы я скажу: «Интеллектуально бессмысленные вещи тем не менее могут обладать ценностью». Я не знаю ни одного художника, который бы с нею не согласился. Рене Магритт уж точно бы согласился.

Тем из вас, кто хотел бы получить больше информации об этом концептуально неведомом, чем я смог сегодня предоставить, я могу порекомендовать ценную книгу Юджина Херригела «Дзэн и искусство стрельбы из лука», у которой я позаимствовал и название своей первой книги. Когда дзэнский лучник упоминает о «нем», которое выпускает стрелу, он говорит о том, что я имею в виду под динамическим качеством. Тем же, кто предпочитает больше оставаться в пределах западной аналитической мысли, можно порекомендовать книгу профессора Ф.С.К.Нортропа из Йельского университета «Встреча Востока и Запада» — с нее и начались в самом деле мои философские искания, которые длятся уже 47 лет.

Нортроп называет динамическое качество «недифференцированным эстетическим континуумом». Под «континуумом» он понимает то, что он длится вечно. Под «недифференцированным» — что он обходится без концептуальных разграничений. А под «эстетическим» он имеет в виду, что он обладает качеством.

Мне кажется, что наука в общем и целом соглашается с тем, что существует нечто, вступающее в эксперимент и отличное от самих измерительных инструментов, и мне кажется, наука согласилась бы с тем, что «концептуально неведомое» — вполне приемлемое название. А не согласилась бы наука с тем, что это концептуально неведомое — эстетическо. Однако если бы концептуально неведомое не было эстетическим, почему тогда научное сообщество так к нему тянется? Если над этим задуматься, вы увидите, что наука потеряет всякий смысл без этого влечения к неизвестному. Хорошее слово для такого влечения — «любопытство». Без этого любопытства никогда бы не было никакой науки. Попробуйте представить себе ученого, у которого нет совершенно никакого любопытства, и оцените его научный вклад.

Эта эстетическая природа концептуально неведомого — связующее звено между науками и искусствами. Науку с искусством роднит то, что наука исследует концептуально неведомое для того, чтобы разработать теорию, охватившую бы все измеряемые шаблоны, возникающие из того неведомого. Искусства исследуют концептуально неведомое иными способами для того, чтобы создать шаблоны — музыку, литературу, живопись, — которые бы проявили динамическое качество, произведшее их. Такое описание мне кажется рациональной связью между науками и искусствами.

В «Дзэне и искусстве ухода за мотоциклом» искусство определялось как высококачественное предприятие. Я никогда не испытывал необходимости добавлять что-то к этому определению. Однако одна из причин, почему я столько времени потратил в этом докладе на описание личных взаимоотношений Вернера Гейзенберга и Нильса Бора в ходе разработки квантовой теории, заключается в том, что несмотря на то, что мир рассматривает науку как некую нудную работу, логическое методичное продвижение знания, здесь я увидел двух художников в муках творческого открытия. Они находились на режущем крае знания, они погружались в неведомое, стараясь вынести из этого неведомого что-то в статической форме, которая оказалась бы ценна для всех. Возможно, Бору понравилось бы наблюдение, что наука и искусство — просто два разных дополняющих друг друга взгляда на одно и то же. В самом обширном смысле вовсе не обязательно создавать встречу искусств и наук, поскольку в действительной практике, на самом непосредственном уровне они никогда и не разлучались. Они всегда оставались различными аспектами одной человеческой цели.